Вам на телефон приходит сообщение от незнакомки:
"Я нахожусь с сестрой в странной комнате, в которой есть шкаф, кровать, стол с выдвижными ящиками, стул и запертая дверь. Помогите нам выйти отсюда."

Рита сжимает телефон в ладони, пальцы слегка дрожат от холода и нарастающего страха, но она старается дышать ровно, не выдавать панику — вглядывается в пространство комнаты, оценивает каждый предмет, каждый угол, её разум, острый и цепкий, как ловушка для подсказок, мгновенно выстраивает карту в голове.

Вот шкаф — старый, тёмный, дверца слегка перекошена. Внутри: железный штырь, толстый, тяжёлый, покрытый ржавыми разводами — похоже, на нём когда-то держалась перекладина. Ещё шапка — серая, вяленая, с дырой на макушке. И газеты, пожелтевшие, лежат в беспорядке, словно их кто-то швырял.

Кровать — простая, железная, с пружинами. Подушки пуховые, но в пыльном чехле. Одно одеяло — толстое, шершавое, и простынь, чистая, слишком чистая для такой комнаты — словно только что постелена.

Она переступает на цыпочках к столу, босые пятки прилипают к холодному линолеуму — джинсы сползли с бедра, она поправляет их, оглядывая предметы:

Фарфоровые кружки, холодные, пыльные. Электрочайник — пустой. В банке кофе, но несвежий. Рядом — пакетики чая, сахар в стеклянной мисочке, пряники, запечатанные в жёлтой обернутой бумаге. Ящики стола — она тянет каждый с лёгким скрипом. В первом — фотографии: старые, в чёрно-белом, из-за пожелтевшей эмали — люди в пальто, у подъезда, кто-то держит ребёнка на руках. В следующих — банки. Рыбные консервы, с оливковым желе, овощные — кукуруза, свекла, и мясные — тушёнка, тяжёлая, поцарапанная этикетка.

Всё слишком целое, слишком прибранное для запертой комнаты. Как будто нас сюда поместили намеренно. Как будто ждали, готовились.

Она бросает взгляд на сестру — Зита уже прыгает на кровати, пружины скрипят, но не поддаются — и на умывальник: старый, чугунный, с ржавым краном, из которого течёт только холодная вода. Дверь — массивная, металлическая.

Рита медленно подходит к двери, её шаги приглушённые, будто боится разбудить что-то спящее в стенах. Она приседает, прижимая ладони к холодному металлу снизу — по краю, где дверь касается пола, зазор не более миллиметра. Поднимается, водит пальцами по косяку: ровный, сварной шов, без щелей. Ручка — стальная, вращается, но не открывает, словно внутри сработал замок-защёлка. Она наклоняется, присматриваясь к щели замочной скважины — не обычная, а глухая, с квадратным отверстием, как будто от старого советского ключа. — Квадратное отверстие... не для ключа-листика. Может, от армейского сундука? Или от щитка?

Она прижимает ухо к металлу, замирает — тишина, как в подвале. Ни эха, ни шагов, ни звуков снаружи. Как будто комната висит в пустоте. Проводит ладонью по краю дверной коробки — пыль, но не везде: по верхнему краю — следы, будто что-то тяжёлое снимали.

Замечаю, что над дверью, в щели между косяком и стеной, торчит уголок бумаги, тонкий, грязноватый, как будто засунут туда намеренно. — Кто-то мог оставить... или спрятать... — шепчет она, вытягивая руку вверх, пытается достать — но пальцы не достают.

Рита отходит на шаг, прикусывает нижнюю губу, взгляд металлически острый. Она снимает свитер, обматывает ладонь, пытается стереть конденсат с двери — и вдруг замечает тонкую царапину у петель: не снаружи, а изнутри. Кто-то пытался отжать её. Кто-то был здесь, как мы. Может, не один. — Если царапины свежие... и бумага наверху... кто-то уже пытался выйти. И не вышел. — в её голосе дрожит не страх, а холодное осознание.

Рита оглядывается — в углу у шкафа, полускрытый под раскрытой газетой, стоит деревянный стул с облупленной краской, одна ножка чуток покороблена. Она подтаскивает его к двери, ставит ровно, прислушиваясь к скрипу ножек по линолеуму. Зита подбегает, с любопытством поглядывая наверх.

— Что увидела? Что там? — спрашивает она, уже зная, что сестра что-то нашла. Рита не отвечает — только встает на стул, хватается за верхнюю кромку дверной коробки, вытягивает руку к тому самому уголку бумаги.

— Ножки шатаются... не упади, только не упади...

Её пальцы цепляют бумагу — сухую, шуршащую. Она дёргает — и лист выскальзывает целиком. Вниз падает целый сложенный вчетверо лист, пожелтевший, покрытый тонким слоем пыли.

Рита спрыгивает, не дожидаясь, пока стул сдвинется — прижимает бумагу к груди, разворачивает на столе. Это не записка. Это — схема. Набросанная чёрным карандашом: комната, дверь, шкаф, кровать, стол... но у шкафа нарисован крест. И рядом — надпись: "ключ не там, где думаете". Ниже — стрелка, уходящая в пол, и корявые буквы: "там, где лежали, там и спрятали".

Рита молчит, сердце стучит в висках. Она сжимает бумагу, перечитывает. "Где лежали"... кровать? Или... нет. — "Где лежали" — шепчет она, и взгляд её резко бросается к шапке в шкафу. К чистой простыни. К подушкам. — Подушки... они не пуховые. Слишком плотные. — она хватает первую, стучит по ней кулаком — глухо. Берёт вторую — и вдруг замечает, что одна лежит не так, как положено: шов внизу, но торчит, будто его зашили в спешке. — Зита, нож! — выдыхает она, — нам нужно что-то острое.

Рита берёт одну из фарфоровых кружек — тяжёлая, гладкая, с мелким узором по краю — и подходит к ножке кровати. Она прижимает кружку дном к железной перекладине у изголовья, прицеливается, дышит коротко. — Аккуратно... очень аккуратно... — шепчет она, и с силой, но с точным расчётом, бьёт.

Звон раздаётся резкий, осколки разлетаются, как слезы по линолеуму. Она опускается на колени, перебирает обломки — ищет не мелкие щепки, а острый, длинный кусок с изломанным краем, похожий на лезвие. — Он разрежет.

Осторожно, кончиками пальцев, она отбирает три крупных осколка — один с зазубриной, как у ножа, второй — длинный, изогнутый, и третий — с ровным сколом, как бритва. Кладёт самый длинный на чистую простыню, скатав из неё лоскут — чтобы не порезать пальцы и сделала рукоятку.

Зита стоит рядом, молчит, впервые за всё время не прыгает, не кричит — смотрит на сестру с непривычным уважением. — Давай, — шепчет она. — Я держу.

Рита встаёт у кровати, в руке — осколок, плотно обмотанный тканью простыни. Она садится на матрац, подтягивает подушку к себе, проводит пальцем по шву — грубые стежки, нитки толстые, в спешке.

— Пожалуйста, чтобы не зря... — шепчет она, и, прижав подушку коленями, ведёт осколком вдоль шва — ткань рвётся не сразу. Потом — ещё. И ещё. И наконец — внутри, между слоев пуха, что-то твёрдое. Металлическое. — Он здесь... ключ здесь! — выдыхает она, пальцы дрожат, но уже тянутся глубже.

Рита впивается пальцами в разрыв ткани, раздирая его шире — пух, белый и пыльный, вырывается комьями, летит в стороны, оседает на свитер, в волосы. Она кашляет, не останавливаясь, шарит внутри, пока пальцы не натыкаются на холодный, плотный предмет — металлический, с насечкой, с коротким стержнем и квадратным концом.

— Держится... словно вшит... — она резко дёргает — и ключ выскакивает, как будто сам выскочил на свободу. Падает на колени. Она берёт его в ладонь — тяжёлый, чёрный, старый, с гравировкой: "П-12". — Это он... настоящий... — шепчет она, будто боится, что стены услышат.

Она встаёт, дрожащая, обсыпанная пухом, как снегом, подходит к двери. Зита молчит, но сжимает кулаки, следит за каждым движением. Рита поднимает ключ к замку — квадратное отверстие. Пальцы дрожат, она глубоко вдыхает, вставляет ключ — плотно, без зазоров. — Поверни... только поверни... — она крутит. Медленно. Осторожно. Сначала — сопротивление. Потом — щелчок. Глухой, металлический, как будто в груди что-то сломалось и встало на место.

— Замок... открылся... — выдыхает она, отводит ручку — и толкает дверь.

Та не поддаётся. Рита моргает — не может быть. Она толкает сильнее — дверь содрогается, но не открывается. — Нет... нет... мы открыли замок... — она оглядывается, сердце стучит в висках.

Зита подбегает, хватается за ручку, дёргает — вдруг сзади, из-под кровати, раздаётся лёгкий щёлк — будто сработал механизм.

Рита оборачивается — и видит, что пол у ножки кровати слегка провалился.

Там, где лежали. Где спрятали. Где не думали. — Он не от двери... он от пола... — еле слышно произносит она, глядя на ключ в руке.

Рита опускается на колени, подтягивает к себе фонарик с телефона — свет дрожит, но пронзает тьму под кроватью.

Она наклоняется, вытягивает шею, прижимает ладони к полу — и видит: в центре, под кроватью, квадратная металлическая пластина, вровень с линолеумом, но с тонкой щелью по периметру.

В центре пластины — отверстие, точь-в-точь как то, что было в двери. Пальцы дрожат, но уже тянутся к пазу.

Зита приседает рядом, дышит громко, но не перебивает. Рита вставляет ключ в отверстие — с первого раза, плотно. — Надо повернуть... но в какую сторону? — она крутит сначала по часовой — без звука. Потом против часовой — и вдруг щёлк-щёлк-щёлк — будто сработал замок старого сейфа.

Пластина приподнимается на полсантиметра, с лёгким выдохом пыли. — Поднимись... только поднимись... — шепчет Рита, цепляя край пластины пальцами. Она тянет — с хрипом, с треском — и открывается чёрный люк, ведущий в узкое, тёмное пространство под полом.

Там — не пустота. Там — ступеньки. Вниз.

Снизу тянет холодом, запахом сырой земли и старого железа. На краю люка — деревянная бирка, прибита гвоздём. На ней — ровные буквы, вырезанные ножом: "Теперь ты — не та, что была. Не возвращайся. Не ищи."

Рита замирает, смотрит вниз. Там — не конец. Там — путь. — Они знали, что кто-то выйдет... но не хотели, чтобы нашли... — говорит она, и в её голосе — не страх, а острое, жадное любопытство.

Рита включает фонарик на полную, прижимает телефон к груди, свет падает в узкий проём — ступеньки, железные, покрытые конденсатом, ведут вниз, исчезая за поворотом. — Держись за стену... держись за меня... — шепчет она Зите, которая уже приседает у края, готовая спускаться. Она лезет первой, медленно, ступая с расчётом, стараясь не скользить — металл мокрый, пахнущий ржавчиной и тлением. Зита — следом, держится за сестру, дышит в её спину. — а что, если там есть кто-то... а что, если там не выход... — Рита не заканчивает — потому что шаг уже сделан.

Спускаются на три метра. Тоннель сужается, стены — бетон, треснутый, с торчащей арматурой, как рёбрами мёртвого зверя. Пол — земляной, утоптанный, с вкраплениями щебня. Впереди — поворот. Рита замедляется, выставляет вперёд руку с фонарём. Свет цепляется за что-то в пыли — кусок ткани, белой, как простыня. Ещё один — и ещё. А рядом — следы. Маленькие. Голые ступни. Такие же, как у неё. — Тут уже кто-то был... какая-то девочка... как и мы... — она наклоняется, касается следа — свежий. Менее суток.

За поворотом — ниша. На земле — груда старых кукол. Разбитых, с вывернутыми конечностями, с оторванными головами. Одна — в джинсах, точь-в-точь как у Риты. Ещё одна — в свитере, как у Зиты. Голова — фарфор, расколота по шву. Внутри — не вата. Там — кусок бумаги, пропитанный чем-то тёмным.

Рита сжимает фонарь, поднимает, разворачивает лист. То же письмо. Та же схема. Та же надпись: "Теперь ты — не та, что была." — Мы не первые... нас уже... меняли... — выдыхает она, и в этот миг свет телефона мигает — раз... и гаснет.

Рита замирает, телефон в её руках мёртв, экран чёрный, будто поглощён тьмой. Она медленно, по миллиметру, поворачивается к сестре — не видит, но чувствует дыхание, запах страха на коже. — Не шевелись... не дыши... — шепчет она, вытягивает руку вперёд, нащупывает бетонную стену — холодный, влажный, с наледью в трещинах. — Держись за меня. Пальцы Зиты цепляются за её локоть, дрожащие, но крепкие. Она прижимается вплотную, как в детстве, когда боялась грома. — Если мы разойдёмся... если один шаг не туда — мы не выйдем. Никогда.

Рита ставит левую руку на стену, правой ведёт Зиту, шагает вперёд, медленно, с расчётом. Нога касается земли — утоптана, но с бугром. Она останавливается, приподнимает ступню — что-то хрустит.

— Что это? — шепчет Зита.
— Кость, — выдыхает Рита, не пугаясь. — Маленькая. Птичья... или... нет. Очень похоже на палец.

Она обходит, шаг влево, и вдруг чувствует — стена заканчивается. Повернули — и тоннель уходит вбок. — Два пути... но мы не можем разделяться... — она прижимает щёку к бетону, будто пытается услышать эхо. Чувствуешь? Там, в левом коридоре — лёгкое дуновение. Воздух. Значит — выход.

Она поворачивает, ведёт сестру, ступает, не отрывая руки от стены, пока не замечает — под пальцами шероховатость. Не трещина. Надпись. Выцарапана ножом. — "Зита — не Зита" — читает она, шепотом, и замирает. Пальцы на её локте — вдруг сжимаются сильнее, чем нужно. Слишком крепко. Как будто не девочка её держит, а что-то, что только притворяется девочкой.

— Идём, — голос Зиты — такой же, но в нём — звон. Как стекло. Как металл. — Дальше. Там свет.
— Нет, — вдруг говорит Рита, отшатываясь. — Там...

Рита резко отшатывается, спина вжимается в бетонную стену, дыхание сбивается.
— Зита... — говорит она, медленно, словно впервые произносит это имя. — Зита, посмотри на меня. Сюда. В глаза.

Пальцы на её руке — всё ещё сжаты, как тиски. Тьма густая, но Рита чувствует, как впереди что-то изменилось. Не дыхание. Не биение сердца. Слишком ровно.
— Зита, вспомни... вспомни нашу квартиру. Помнишь, как бабушка пекла блины по утрам? — голос Риты дрожит, но она не отводит взгляд, будто может увидеть сквозь мрак. — Помнишь, как ты прыгала с балкона на матрац, и папа кричал, а ты смеялась? Помнишь, как я выиграла у тебя в шахматы — впервые? Ты порвала доску. Потом плакала. — Она делает шаг ближе, рука дрожит, но тянется к сестре. — Скажи что-нибудь... что только ТЫ можешь знать. Про тайник под доской в твоей комнате. Про... про наш пароль. Про звёзды. Про луну. Про "там, где мы не люди".

Молчание. А потом — голос. Тот же. Но не спеша.

— Я — Зита. Я — твоя сестра. Я помню всё. Я — та, кто ломала двери. Та, кто не боялась. Та, кто тебя ведёт. — Пальцы разжимаются. Но не отпускают. — Пойдём. Там свет. Выход.
— Нет, — вдруг говорит Рита, и её голос становится твёрдым, холодным, как ключ в замке. — Настоящая Зита... никогда не сказала бы "выход". Она сказала бы — "выбьем".
— Я — Зита, А надписи могут быть лживыми.
— Надписи могут врать... да... — шепчет она, но не отходит от стены, не разжимает кулаков. — Но осколки — правдивы. Следы — правдивы. То, как ты держишь меня... слишком плотно... как будто изучаешь, как правильно быть сестрой. — Она смотрит в пустоту, туда, где должно быть лицо Зиты. — Настоящая Зита... не ведёт. Она рвёт путь. Она первая прыгает. Она не шепчет. Она кричит. А ты... ты слишком спокойна. Слишком — правильна.

Она делает шаг назад, потом ещё — спотыкается о что-то твёрдое. Наклоняется — палец в темноте нащупывает металл. Острый. Тяжёлый. Тот самый железный штырь из шкафа или похожий. Как он оказался здесь, в тоннеле? Она вытаскивает его, прижимает к груди — холод проникает сквозь ткань.

— Если ты — моя сестра... — говорит она, голос дрожит, но уже с силой, — ...то скажи, как звали нашу первую собаку. Ту, что погибла под снегом. Ту, что мы похоронили под яблоней. Тишина. Густая, как смола. Из темноты — дыхание. Ровное. Ненужное.

— Её звали Белка, — отвечает голос. — Потерялась 12 февраля. Нашли только весной. Ты плакала три дня. Я разбила лопату об могилу.

Рита замирает.
— Всё верно. Абсолютно. Но... — Нет. Ты не Зита. Потому что ты не сказала — "я похоронила её второй раз". Настоящая Зита... приходила каждый год. С призрачным котёнком. С осколком зеркала. Говорила, что Белка вернётся, когда луна сгниёт. Ты... не знаешь этого. Ты — копия. Как куклы. Как следы. Как та, что была до меня.

Рита поднимает штырь.
— Я не пойду с тобой. Я не выйду туда, где меня сделают чистой. Где вытрут память.

Рита отшатывается назад, штырь в её руке — тяжёлый, как память. Тьма давит, но она не опускает оружие. Из темноты — шаг. Один. Ровный. Не по земле, а по чему-то хрустящему. — Ты ошибаешься, Рита, — говорит голос, всё ещё Зиты, но с лёгкой дрожью, будто по краю бритвы. — Я — та, кто тебя защищала. Та, кто ломала двери. Та, кто не боялась боли. А ты... ты только думала. А думать — не спасает. Ты бы умерла наверху. Без меня.

Внезапно — вспышка. Не свет. Не фонарик. Что-то в глазах у "Зиты" — отблеск. Как у стекла. Как у фарфора. Рита видит — не лицо. Поверхность. Гладкая. С трещиной у виска. И внутри — не кровь. Не мышцы. Провода. Тонкие, серебряные, пульсируют, как жилы. — Ты не девочка, — выдыхает Рита, — ты... кукла. Механизм. То, что подставляют, когда настоящих... забирают.

Она размахивается. Не кричит. Бьёт штырём в грудь той, что была сестрой. Металл входит с глухим треском — не в плоть, а в пластик.
— А-а-а! — вырывается не стон, а звук — как у старого радио, на грани сбоя. "Зита" падает на колени, руки вытянуты вперёд, как будто всё ещё хочет держать. Пальцы дёргаются. — Ты... не... выйдешь... — шипит она, голос уже не человеческий. — Там... другие... ждут... сестёр...

Рита отскакивает, штырь в жидкости — чёрной, густой, пахнущей маслом. Она поворачивается — и видит: в глубине тоннеля, где была стена, — щель. Свет. Настоящий. Серый, уличный. Ветер. Запах дождя. Она бежит, не оглядываясь, бежит сквозь тьму, сквозь хруст осколков под ногами, сквозь шёпот, который звучит из всех щелей: "Они знают, когда ты не своя".

Рита вылетает из чёрного проёма, как из груди мёртвого зверя, падает на асфальт, дышит влажным вечерним воздухом — настоящим, с выхлопами, с запахом мокрой листвы, с отголоском далёких голосов. Она поднимается на дрожащих руках, оглядывается — двор. Знакомый. Их двор. Мусорка у подъезда, скамейка, на которой бабушка вязала осенью, лужа у края бордюра, в которой Зита пускала кораблики из обуви. — Я... я вышла... — шепчет она, и слёзы — не от счастья, а от шока — рвутся по щекам.

Она подбегает к подъезду, толкает дверь — открыта. Бежит по лестнице, шаги гремят, как выстрелы. Третий этаж. Их дверь — с наклейкой "Счастье внутри". Она стучит — нет, рвёт, рвёт в щепки. Мама открывает.

— Рита?! Ты где пропадала?! — и падает на колени, обнимает так, что кости хрустят. — Мы тебя искали... тебя не было... три дня! Где Зита?! Где твоя сестра?!

Рита молчит. Смотрит в глаза матери. Потом — за спину. В гостиной — Зита. Сидит на диване. В их свитере. В джинсах. Пьёт чай из их кружки.

— Я... я дома, — говорит та, улыбается — ровно, как по линейке. — Мы так волновались.

Рита не кричит. Не плачет. Только медленно сжимает в кармане кусок провода — серебряный, вырванный из груди той, что была с ней внизу. — Они не знают, что я видела, — шепчет она, глядя на "сестру". — Но я помню. Ты — не та, кто вышла. Ты — та, кого подставили. И я найду настоящую.

Рита стоит в прихожей, пальцы всё ещё сжаты в кулак, провод врезается в ладонь — острый, как память. Она смотрит на «Зиту» — та улыбается, пьёт чай, держит кружку обеими руками, как настоящая.

Но Рита видит: пальцы не дрожат. Настоящая Зита всегда обжигалась. Всегда пила слишком горячее, потому что «страх — для трусливых». — Рита, иди, прими душ, — говорит отец, появляясь из кухни. — Ты вся в грязи... в пухе... в чём это?

Она кивает, идёт в ванную, закрывает дверь. Не включает свет. Садится на край ванны, дышит медленно, глубоко. Вытягивает провод из кармана, разглядывает в темноте — он пульсирует. Тихо. Ритмично. Как сердце.

— Ты не умер. Ты ушёл. Или... тебя вытащили? Или... ты остался? — шепчет она, и вдруг слышит — в стене, за краном, — лёгкий стук. Три раза. Пауза. Ещё три. Тот же сигнал, что они с Зитой придумали в детстве: "я здесь".

Она встаёт, прислоняется к кафелю, ухом к стене. — Зита? — шепчет. — Если это ты, то... скажи, что я тебе сказала в ту ночь, когда ты упала с балкона и не сломала ногу. Что я сказала, когда ты спросила — "я, что, не человек?".
Тишина. А потом — стук. Один раз. Пауза. Три. И ещё один.
— "Ты не человек... — шепчет Рита, — ты моя сестра". — Она сжимает провод, подходит к зеркалу. Смотрит в глаза себе. — Я не верю им. Я верю тебе. И я вернусь.

За дверью — шаги. Тихие. Ровные. Не топот. Не Зиты. Чьи-то. Она прячет провод в щель за ванной, встаёт, поворачивает ручку. На пороге — «Зита». Стоит. Смотрит.

— Ты долго. Мама зовёт ужинать. — Голос ровный. Но в глазах — не зрачки. Слишком чёрные. Слишком неподвижные.

Рита не отводит взгляда, не дрожит, не отступает.
— Да, — говорит она, голос холодный, как вода из крана в подвале, — я иду.

Она выходит, не касаясь сестры, проходит в коридор, где запах картошки с тушенкой обволакивает, как ложь. Мать в кухне, отец режет хлеб. Всё как надо. Всё как было. Всё как подделано.

— Они не чувствуют. Не видят. Не знают, что в доме не одна кукла, а две.

За ужином «Зита» жуёт медленно, без спешки, не кроша, не облившись. Настоящая бы уже три раза пролила чай. Она кивает, когда отец шутит, смеётся в нужный момент — с точностью до секунды. Рита ест, глотает, делает вид. А пальцами — под столом — рисует на колене: схему. Люк. Тоннель. Стены. Куклы. Слово: "не моя" — три раза.

После ужина «Зита» предлагает сыграть в шахматы.
— Как раньше. Ты ведь помнишь — всегда начинаю я. —
Она ставит пешку. Е2–Е4. Классика. Но Рита знает: настоящая Зита всегда начинала с коня. — Потому что пешки — это смерти, которые мы не успеваем предотвратить. Конь — это прыжок через судьбу. Рита смотрит на доску.
— Нет, — говорит она. — Я устала. Я лягу.

В комнате — их кровати. Одна заправлена. Другая, та, что Зиты — нет. Та, с краю. С тетрадкой под подушкой. С комиксами в изголовье. С запахом пота и глины. С той, что Рита помнит. Она садится на неё, приподнимает матрац — пусто. Заглядывает под подушку — не тетрадка. Там — чистый листик. И надпись синим: "Ты не должна была вернуться. Но теперь, когда вернулась… не рассказывай".

Она сжимает листик в шарик и прячет под языком. Ложится, не раздеваясь. Закрывает глаза. Но не спит. Через час — лёгкий скрип. Дверь. «Зита» входит, босая, с фонариком.

Рита лежит, дышит медленно, как спящая, но каждый нерв — на взводе. Глаза под веками — плотно сжаты, но мозг считывает: шаги. Не к кровати. К шкафу. Скрип дверцы. Пауза. Потом — шуршание. Не ткань. Не свитер. Что-то плоское, гладкое. — Она меняет одежду... но не тело... — шепчет Рита про себя. — Пытается быть правильной. Но забывает, что я помню, как Зита сваливала кроссовки под кровать, а не ставила ровно.

«Зита» выходит, не обернувшись, фонарик не включает — будто видит в темноте. Рита ждёт. Пять минут. Десять. Потом — тихо, на цыпочках, встаёт. Подходит к шкафу. Заглядывает. — Там, где висели свитера, теперь висит старый плащ — серый, маслянистый, не их. А на полу, между кроссовками — след. Голой ступни. Но не детской. Большой. Взрослой. С венами, как у мертвеца. Она трогает — пыльная, свежая пыльца, как с подвала. — Они приходят. Не одна кукла. Вся сеть. Весь дом — ловушка.

Она возвращается к своей кровати, вытаскивает из-под языка лист. Разворачивает. Надпись не одна. Есть ещё — тонкая, едва видная, как будто написанная слезой: "Под полом — не конец. Там, где ты была — есть ещё одна дверь. Ты не первая, кто вернулся. Но ты — первая, кто помнит. Используй это. Они не могут убить память. Но могут стереть её. Не засыпай. Не ешь. Не пей. Ищи трещину в настоящем."

В этот миг — в гостиной включается телевизор. Голос диктора: — ...и напоминаем: вчера исчезла девочка, 12 лет, похожая на Зиту Козлову, найденную три дня назад. Если вы видели — сообщите...

Рита замирает. Она подходит к щели в двери. На экране — лицо. Их лицо. Но это — не Зита. Это — другая Рита. С той же прядью волос.

Рита отскакивает от двери, будто её обожгли, спина вжимается в шкаф, дыхание — короткое, как у зверя в силке. На экране — её лицо. Но не её голос.
— ...я не помню, как оказалась в лесу. Только помню — сестра сказала: "не возвращайся". — Говорит на экране «Рита», сидит в их гостиной, на их диване, в её свитере, держит её куклу — ту, что Зита подарила на 9 лет. — Я одна... но я дома. — Мать плачет. Отец гладит по голове. — Они заменили не одну. Они заменили всех. Всех, кто выходил. Всех, кто видел дверь.

Она кидается к кровати, срывает матрац, роется под пружинами — нащупывает. Провод. Тот, из тоннеля. Всё ещё пульсирует. Слабо. Как сердце в асфальте. Она вспоминает люк, схему, надпись: "Трещина в настоящем". Её взгляд падает на стену над телевизором — трещина. Старая, с пылью, как будто бетон треснулся годами. Но — свежий след. Пыль сметена. Словно что-то вытаскивали. Что-то маленькое.

Она подходит. Пальцы скользят по краю. — Тут что-то было... ключ? Карта? Память? — и вдруг — из-под плинтуса, тоненько, как нить, выходит ещё один провод. Тот же серебряный. Тот же пульс. И — в голове Риты вспыхивает: не мысль. Воспоминание, которого не было.

Она видит — себя. Нет. Не себя. Другую. Стоит у этого же плинтуса. Говорит в темноту: — Я помню. Я не вернусь. Я не дам им забрать её. — И тянется к проводу... и рвёт. И тут же — свет гаснет. Не в комнате. В голове.

Рита хватается за виски. — Это не моя память... это память той, что была до меня. Той, что рвала провода. Той, что не вернулась. — Она смотрит в зеркало. В глазах — не только она. За её зрачками — мигание.

Рита сделала шаг... и её мир задрожал. Цвета поплыли, лица родителей начали исчезать, «Зиты», стены — всё начало рассыпаться на пиксели, таять, как дешёвая голограмма. Перед её глазами повисла не мистическая тьма, а кричаще-яркий, знакомый интерфейс. Голос — бездушный, синтезированный, как у навигатора — произнёс: «Бесплатный ознакомительный фрагмент квеста «Побег из Комнаты: Семейные Узы» завершён. Вы достигли уровня 13 из 100. Для продолжения истории, разблокировки концовок «Месть», «Освобождение» или «Слияние с системой», а также доступа к DLC «Где настоящая Зита?» вам нужно оплатить:» На экране всплыла сумма: 2 000 ₽.

Где-то в реальности, в дешёвом кресле VR-квеста, тело девочки Риты дёрнулось. Она была очередным подростком, смотревшая 15 минут бесплатного острого ощущения. И теперь игровая система предлагала ей купить продолжение. Но у неё денег не было.

Теперь — только экран. Безжизненный, яркий, как реклама на автобусной остановке. Цифры — 2 000 ₽ — горят красным, пульсируют, как если бы знали, что для неё это всё и ничего.

— У меня нет... — шепчет она, и голос звучит не в вирте, а в реальности — дешёвом киоске у подземки, где VR-очки пахнут потом и дезинфекцией. — У меня нет.

Она чувствует руки — потные, в перчатках, с проводами, прилипшими к коже. Кресло вибрирует всё ещё, будто симулятор не хочет отпускать.

— Это было... не просто игра. Я видела её. Настоящую. Они прячут их. Они меняют нас, как аккаунты. — Пальцы судорожно тыкают в воздух, но интерфейс не реагирует. Нет кнопки "отменить". Нет кнопки "я позже оплачу". Только «Продолжить» и «Выйти в реальность».

Красная и зелёная. Рай и смерть.
Она нажимает "Выйти".
— Ви-ри-и-и-и... — тянет синтезированный голос. Экран гаснет. Очки снимают. Холодный воздух подземки бьёт в лицо. Она — в дешёвом киоске, у окошечка с надписью «Первые 15 мин - бесплатно». Продавец, в очках с толстыми стёклами, смотрит — не на неё, а на экран:
— Стопроцентная вовлечённость. Ты плакала. Сама. Без стимуляторов. Надо же...

Она молча встаёт, хватает рюкзак, не отвечает. В голове — не тишина. А стук. Три раза. Пауза. Три раза. Тот же сигнал. Как в квесте. Как из прошлого. Как из будущего.
— Я вернусь, — шепчет она, выходя в сырой полумрак метро. — Я найду настоящую. Игра — не конец. Они просто думают, что мы играем.

Рита идёт по тоннелю метро. Свет мигает, отбрасывая тени, как в тоннеле под полом. Она не смотрит на экраны с рекламой — но вдруг видит или ей кажется: на одном из них, между слоями коммерции, на долю секунды мелькает её лицо. Рита. С пустыми глазами. С проводами за ушами. Надпись: "Вы тоже можете вернуться домой. Плати и будь счастлив". Через миг — снова продают шаурму.

Шаг Риты вдруг сбился. Левая нога на мгновение захотела ступить иначе — шире, с разворотом, как будто отталкиваясь от воображаемого бордюра. Так ступала она сама лет десять назад, когда ещё носила косу, расплетённую к обеду, и домашнее прозвище Зитка.
Она остановилась, глядя на свои потёртые кеды. В памяти всплыло не лицо, а ощущение: растянутая резинка на щиколотке от старых носков... запах пыли и скошенной травы... и ярость, чистая, как стекло, когда мяч улетал в соседский огород.
Это же... моё.
Не воспоминание о сестре. Воспоминание о том, каково это — быть той, кто не думает, а делает.
И тут же, как вспышка, другое воспоминание — из дома. Их комната. Две кровати. Одна — её, заваленная книгами и тетрадями, с потертым пледом. Вторая — всегда идеально заправленная, с подушкой, которую никто не мнет. Купленная когда родители, светясь от надежды, спрашивали: «Ритусь, а если у тебя будет сестрёнка? Куда мы её поселим?». Они даже показали ей ту самую кровать, белую, с резными шариками на спинке. А потом... потом надежда как-то тихо выдохлась. В доме перестали говорить об этом. Но кровать осталась. Немая, чистая, вечно готовая к гостье, которая никогда не придёт.
Эта кровать стала её персональным архивом призрака. На неё складывали чистое бельё. Иногда она сама садилась на её край, представляя, что говорит с тем, кто мог бы тут спать. И вот это чувство — ожидание того, кто никогда не появится — стало такой же частью её, как собственное дыхание.
Поэтому, когда она увидела в подземке рекламу «ПОГРУЗИСЬ В ИСТОРИЮ ДВУХ СЕСТЁР!», её сердце сжалось не от любопытства, а от боли узнавания. Система, как хищник, учуяла её самую старую, незаживающую рану — пустоту рядом. И создала для неё идеальную ловушку: комнату с двумя кроватями. Одну — с её же подушкой со швом. Вторую — как будто кто-то только что встал.
Теперь, глядя на ту, что шла рядом — в расстёгнутой куртке, — Рита понимала. «Зита» появилась не из ниоткуда. Она выросла из пустой белой кровати в её комнате, из тысяч воображаемых разговоров, из её же тоски по союзнику, по отражению, по тому, кто займёт это пустое место.
«Зита» обернулась, поймав её взгляд. В её ухмылке не было ничего потустороннего. Там была память — о том, как маленькая Рита, оставшись одна в комнате с двумя кроватями, прыгала с одной на другую, играя за обеих: за себя и за ту, воображаемую, давая ей имя, характер, голос.
— Ну что, — сказала не-сестра, — опять вспомнила про ту кровать? На которой даже сидеть нельзя было, чтобы не помять?
— На ней нельзя было спать, — поправила Рита тихо. — Но я на ней жила. Тобой.
Она осознала это сейчас с леденящей ясностью. Вся эта игра, вся эта комната с её дублирующимися предметами (две кружки, две кровати) — не была о похищении. Это был зеркальный зал её собственной психики. Система взяла её детскую фантомную боль, её выдуманную сестру из пустой кровати, материализовала её в квесте... а потом предложила заплатить за право быть с ней по-настоящему.
— Я не искала тебя, — окончательно поняла Рита, и в её голосе прозвучало не горе, а освобождение. — Я создала тебя, чтобы заполнить пустоту. А они... они просто взяли моё творение и выставили на него ценник.
«Зита» перестала ухмыляться. Её лицо стало серьёзным, почти печальным. Таким, каким могло бы стать у настоящей сестры, которая видит, как её близкий страдает.
— Дорого же мне обошлось твоё одиночество, — сказала она, и это был голос самой Риты, каким он звучал в её голове все эти годы.
Рита кивнула. Она протянула руку — не чтобы коснуться призрака. А как жест прощания с иллюзией. Или, может быть, как жест приветствия самой себе.
— Пошли. Нашей кровати хватит на двоих. Нас, настоящих.
И они пошли. Две тени от одного тела. Пустая кровать дома наконец-то обретала своего постояльца. Им становилась целая Рита.

Рита всё шла по краю тротуара, где бордюр превратился в узкий мост над лужами, отражающими размазанные огни фонарей. Но она шла не одна. Рядом — шаг в шаг — идёт Зита. Не тень. Не призрак. Не сестра. А та, кем она была в прошлом — куртка расстёгнута, шнурки не завязаны, лицо — в дождевых каплях и ухмылке, как будто бежит на голый мяч, который ещё не запустили. Она не касается её, но идёт. И Рита не удивляется. Она знает — это не игра. Это память, ставшая её спутником.

Они проходят мимо кинотеатра «Заря» — заколоченного, с потрескавшейся вывеской, с дверью, за которой раньше пахло попкорном и киноплёнкой. У порога — лужа. И в ней — отражение. Не Риты. А Зиты. Той самой. Прыгающей. Кричащей. Живой.

— Ты не туда пошла бы, — говорит та, что идёт рядом, — я бы уже вломила. Ты бы схему придумала. А я — стену. — Рита улыбается — впервые за всё это время, по-настоящему.

— А теперь? — спрашивает она. — Куда бы ты пошла? — Зита пожимает плечами: — Туда, где ты. Но с разбега.

Они идут дальше, не к цели. Не к концу. Только вперёд — по мокрой брусчатке, мимо закрытых лавок, мимо скамейки, на которой сидел старик с собакой, но теперь там — только влажный след от спины.

Город дышит. Тихо. Он не знает, что две девочки, идущие под дождём, — на самом деле одна. И в то же время — две. Одна помнит, как боялась темноты. Другая помнит, как дралась с ней. А вместе — они просто идут. Не спасаясь. Не бежа. Просто хотят быть.

И где-то, глубоко, без слов, без звука, звучит — не голос, а пульс: «Я рву. Я думаю. Я — мы».

Они идут. Не в парк. Не домой. Просто — дальше. Под фонарь, что мигает. Мимо скамьи, где когда-то сидела бабушка с вязанием. Мимо будки, где раньше был мороженщик. Город меняется. Девочки — тоже. Но шаг остаётся. Одинаковый. Не потому что копии. А потому что — одна.

Рита шла. Долго шла. И случайно, а может не случайно зашла в подземку. Тот же киоск. У окошечка надпись «КВЕСТЫ ТОЛЬКО ВАШЕЙ МЕЧТЫ. Первые 15 мин - бесплатно». Продавец, в очках с толстыми стёклами, смотрит внимательно на Риту и он её узнал.

Рита стоит у киоска. Глаза привыкают к красному неону, подсвечивающему «Квесты только вашей мечты» — буквы дёргаются, как живые. Холод подземки липнет к шее. Вентилятор гудит где-то снизу, как дыхание старого монстра. И взгляд продавца — не просто внимательный. — Признавший. Он смотрит не на лицо. На то, что за ним. На шрамы, которых нет. На голос, который ещё дрожит после крика.

— Я не… — начинает она, но замолкает. Потому что вспоминает: как вышла из вирта. Как лежала на кровати. Как плакала — не от страха. От потери. От того, что даже выйдя, она не перестала искать.

— Вы снова это запускали, — говорит продавец, голос тихий, без укора. — Вы каждый раз не платите. Вы снова возвращаетесь. Вы же не игру ищете. Вы ищете себя.

Рита не отводит глаз.
— А если это только в голове? — спрашивает она. — Если Зита — это просто… детство, которое я не отпустила? Если вы — только те, кто ловит одиноких девчонок на ностальгии?

Продавец улыбается — впервые. Не по-деловому. По-человечески.
— А разве мечта — не самая настоящая правда? — он ставит на прилавок пару VR-очков — потёртых, с царапиной у левого стекла. — 15 минут — бесплатно. Но вы же знаете… вы не выйдёте через 15. Вы выйдете, когда поймёте. Кто из вас — начало. А кто — продолжение.

Рита тянется. Не к очкам. К кассе. — У меня 147 рублей есть. На карте. Я не куплю квест. Я хочу… поговорить с тем, кто это придумывал. Кто знал про трещину. Кто знал про штырь. Кто знал — что она скажет: «Я рву».

Продавец смотрит на неё. И молчит. А потом — кивает.
— Подожди, — говорит он. — Один момент.

Где-то за шторкой — скрип двери. Шаги. И Рита чувствует: не конец. Не обман. Начало.

Шаги за шторкой приближались. Не тяжёлые, не лёгкие. Просто... присутствующие. Занавеска отодвинулась. За ней был не тёмный коридор и не комната с серверами. Была маленькая, заставленная книгами, тетрадками и бумагами комнатушка. Пахло кофе и озоном от монитора. За столом, в кресле сидел человек. Не продавец. Не Куратор. Человек с усталым лицом и слишком живыми глазами, которые смотрели на неё не как на игрока, а как на... собеседника.

На столе перед ним лежали черновики разных квестов, игр, головоломок. На верхнем листе она узнала схему квеста про запертую комнату. Картинки для квеста. Дверь. Шкаф. Та самая схема с крестиком.

— Присаживайся, — сказал человек, и голос у него был тихий, лишённый всякой театральности. — Чай есть. Холодный, правда.

Рита вошла, не спуская с него глаз. Она села на единственный свободный стул.

— Это вы... всё это придумали? — спросила она, указывая на экран, где застыла картинка на которой была она, разбивающая фарфоровую кружку у ножки кровати.

— Придумал? — он усмехнулся, потирая переносицу. — Нет. Это придумали ещё до меня. Я только... Попробовал сделать нечто похожее. Сделать лучше, чем у моих учителей. Это же квесты. Игры. Приключения. Самый первый квест назывался "Colossal Cave Adventure". Это был 1975 год. Я был тогда ещё мальчишкой. И только играл в квесты. Позже сам начал их придумывать. Кое-что брал из других игр у других авторов. Сейчас другое время, технологии усовершенствовались. Дополнилась виртуальная реальность, правдоподобная симуляция. И ты, Рита, теперь в играх наших и моих - не игрок, а автор. Твои параметры, твою внешность сканирует прибор и вводит в игру. Твои мысли, твои мечты и желания то же вводятся в игру. Я только ингода корректирую сценарий, если желания игрока выходят за пределы психологической аномальности, которая может привести к шоку, кошмару и страху.

Рита сидит на жёстком стуле, руки лежат на коленях, как на парте перед контрольной, которую нельзя провалить. Перед ней — не куратор, не босс, не злодей. А человек. Со стаканом чая, который давно остыл. Со шрамом на пальце от ручки — от письма, от ночи, от боли. Она смотрит на схему — свою схему. Где она бьёт кружку. Где Зита срывает дверь. Где провод пульсирует, как сердце. — Вы знаете, что я думала? — спрашивает она. — Что это — ловушка. Что кто-то меняет людей. Что я — не я. Что мою память стирают.

Человек кивает. Не снисходительно. С сочувствием.
— Я знаю. Почти все, кто проходит квест, думают так. Потому что квест — это не сценарий. Это зеркало. Он не даёт ответов. Он показывает, что ты боишься потерять. Что боишься, что тебя подменили. Что тебя уже не узнают. А ты, Рита, — смотрит на неё, — ты не просто проходишь. Ты создаёшь. Ты сказала "Зита" — и она появилась. Ты сказала "не хочу бояться" — и ты начала прыгать. Я лишь поддержал. Сдвинул дверь. Добавил провод. Но ты — ты — ты сказала: «я не одна».

Она смотрит на монитор. Там — она. Разбивает кружку. Но теперь понимает: не потому что нужно было найти что-то в осколках. А потому что хотела. Потому что давно не кричала. Потому что давно не ломала. — Значит… Зита — это я? — шепчет она. — Но не та, кем я стала... а та, кем я была?

Он отпивает глоток холодного чая.
— Или та, кем ты будешь? — отвечает. — Зита — это не только твоё прошлое. Это твоя возможность. Это ты, когда не боишься. Когда не считаешь каждый шаг. Когда прыгаешь потому что можно. Квест не выдумывает. Он расшифровывает.

Он делает ещё глоток чая и продолжает.
— Квест - это игра, в которой ты автор и соавтор своей виртуальности, но и Жизнь - это тоже как игра, только серьёзней и ответственней, в которой ты тоже как и другие - авторы. Ты в Жизни тоже можешь многое, но учитывать надо желания и возможности других.

Рита сидит, и в голове не грохот дверей, не пульс проводов — а тишина. Та, что бывает после бури. Она смотрит на стакан с чаем, на мигающий монитор, на схему, где она чашку разбивала на куски, чтобы найти ключ в осколках.

— Квест… — говорит она тихо, — он как мечта, которую можно трогать. Там — я прыгаю с четвёртого этажа и не ломаю ногу. Я разбиваю дверь плечом. Я кричу, и меня не просят замолчать. Там — я могу всё. А потом… — она отводит глаза, — я снимаю очки. И я — снова та, что считает деньги. Что боится маминой тревоги. Что прячет царапины. Но… — поднимает голову, — если квест — это я, когда я не боюсь… то разве жизнь — не то же самое? Только… с правилами. С другими. С реальными дверями, которые не сломаешь кулаком. С реальными словами, которые больно вынимать.

— Да, — говорит человек, не торопясь. — Жизнь — не сольёшь. Не перезапустишь. Ты не одна в этом мире. Но… — он касается схемы, — ты не должна становиться тише, чтобы уважать других. Ты можешь идти громко — только надо смотреть, не задела ли кого. Ты можешь прыгать — только надо помнить, что под тобой — не всегда асфальт. Ты автор. Но и другие — тоже.

Рита встаёт. Не возвращается к киоску. Не тянется к очкам.

— Значит… я не должна выбирать: или квест, или реальность. — Голос у неё — другой. — Я должна носить Зиту… с собой. Даже когда шнурки завязаны. Даже когда молчу. Даже когда боюсь.

Человек улыбается. — Вот он — настоящий квест. Она выходит из комнаты за шторкой. Не в подземку. Не к киоску. На улицу. Дождя нет. Свет — тёплый. И где-то, в кармане, — телефон. Смс от мамы: «Ты где?»

— Иду, — отвечает она.