Вам на телефон приходит сообщение от незнакомки:
"Я нахожусь с сестрой в странной комнате, в которой есть шкаф, кровать, стол с выдвижными ящиками, стул и запертая дверь. Помогите нам выйти отсюда."

Рита сжимает телефон в дрожащих пальцах, прижимая его к груди, будто он — единственный островок реальности в этом нелепом кошмаре. Её взгляд цепляется за каждую деталь комнаты: шершавые стены, тусклую лампочку под потолком, Зиту, которая уже метнулась к двери и трясёт ручку. Шум за спиной — стук ног по полу, звон чайника — всё это звенит в ушах девочки пронзительным, натянутым фоном.

— Я… не знаю, — тихо отвечает она в телефон, голос слегка дрожит, но она сжимает губы, заставляя себя говорить ясно. — Мы… гуляли во дворе… за домом… на парковке. Зита прыгала с одной машины на другую. Я читала рассказ на телефоне… потом — темнота. И мы… здесь.

Надо сохранять спокойствие. Паника мешает думать. В комнате всё кажется случайным, но это не так — каждый предмет на своём месте. Кто-то поместил нас сюда.

Она медленно поворачивается по кругу, синие глаза осматривают пространство: шкаф с приоткрытой дверцей, кровать с неровно лежащим одеялом, стол с двумя кружками… зачем две?.. — На столе две кружки. И на столе… чайник. Кофе. Пряники. Будто кто-то только что здесь сидел.

Она делает шаг к шкафу, бросая короткий взгляд на сестру. — Зита, постой… подожди, — просит она, но сестра уже шарит по ящикам комода.

Рита приседает, смотрит под кровать. Там — ничего. Но на полу, у ножки стола, почти не видная, блестит едва заметная царапина на дереве. Будто что-то тянули… или что-то прятали. — Я думаю… надо всё проверить. Каждый предмет. Особенно шкаф. Там… что-то железное торчит.

Рита замирает, телефон дрожит в руке. Её взгляд резко отрывается от шкафа и устремляется к Зите — к её царапинам на руке, к мятой кроссовке, к кусочку снега, застрявшему в складке джинсов. — Взрыв?.. — шепчет она, и внутри всё сжимается.

Если нас перебросили… чтобы спасти… Значит, снаружи — что-то рухнуло и мы… почти умерли.

Она сглатывает, пальцы впиваются в телефон, суставы белеют. Но тут — тихий стук. Зита стучит кроссовком по полу, будто проверяя, пусто ли под досками.
— Всё… может быть, — отвечает Рита в телефон, голос чуть сильнее, будто она пытается думать сквозь оцепенение. — Мы… были у бетонной стены, за которой делали снос… старые трубы, железо… Зита кричала: "Смотри, ржавый бак!" Я не посмотрела… А потом — звук, как будто кто-то выстрелил в небо… и потом — темнота. Я не помню взрыва… но… Она ощупывает голову, нащупывает небольшой шишак за ухом. Морщится. — Я упала. Зита… она не упала.

Но если это спасение… кто нас сюда поставил? И кто оставил кружки с тёплым чайником?.. Кто знал, что мы придём? Рита резко поворачивается к столу. Чайник — холодный, но не совсем. Ручка чуть тёплая. Будто его выключили… минут двадцать назад. На одной кружке — отпечаток губ. На другой — чисто. — Кто-то был здесь… совсем недавно. Она смотрит под стол — и вдруг замирает. — Под столом… приклеен скотчем… кусок бумаги. Там… что-то написано. Зита, не трогай шкаф! Подожди!

Рита на четвереньках ползёт к столу, сердце стучит в висках, как молот. Её дыхание учащается, пальцы дрожат, когда она отрывает скотч, держащий листок. Бумага — обрывок старой квитанции, исписанный корявым, торопливым почерком чёрными чернилами. Она подносит её ближе, щурится, читает вслух, но тихо, будто боится, что стены слышат: — «Если вы читаете это… вы уже не в том мире. Дверь не откроется, пока не будут использованы оба ключа. Один — у Зиты. Второй — в том, что нельзя пить».

Она застывает. Ключ у Зиты?.. Но у неё ничего нет… или есть?

Смотрит на сестру, которая в ярости пинает шкаф, вываливая из него газеты и шапку. Железный штырь с грохотом падает на пол. Рита вскакивает, но не к сестре — к столу. — «То, что нельзя пить»… — шепчет она, переводя взгляд с чайника на банку с кофе. — Чайник… горячая вода… но она не яд. Или… или кофе — то, что нельзя пить? Но почему?..

Под банкой… ничего не приклеено? А под кружками — тоже нет?

Рита резко хватает одну кружку, смотрит внутрь. Пусто. Переворачивает. Ни царапины. Другая — та, что с отпечатком губ. Когда она трясёт её, — слышен слабый булькающий звук. Будто что-то внутри.

Она смотрит сквозь фарфор — при свете лампы кажется, что стенки двойные. — Там… фарфоровая ложка? Нет… Она стучит по дну ногтем — глухо. Не так, как у простой кружки. — Внутри… что-то спрятано. Ключ… внутри кружки?..

Она сжимает её двумя руками, дрожащими от напряжения, и внезапно вслух, почти плача: — Господи… Что делать?…

Рита сжимает кружку обеими руками, пальцы впиваются в холодный фарфор. Разбить… разбить кружку, в которой кто-то пил, чьи губы оставили след… я как буд-то сломаю чью-то память… Она оглядывается — Зита всё ещё копается в шкафу, вытаскивает газеты, рвёт их в ярости. Рита делает шаг к краю стола, стискивает зубы, и с резким, сдавленным выдохом швыряет кружку об угол.

Раз — и фарфор разлетается в осколки, как хрупкий смех. Белые обломки падают с глухим звоном, и по полу катится не ключ, а маленький цилиндр из нержавеющей стали — шприц, заправленный мутной, слегка зеленоватой жидкостью. Рита падает на колени, дрожащими пальцами хватает его.

На боку выгравировано: «Ключ-2. Не вскрывать. Только ввести». — Нет… нет… нет… — шепчет она, отшатываясь. — Не ввести… не может быть…

Если это — второй ключ… то его надо вколоть. В кого? В Зиту? В себя?.. Кто знал, что мы придём? Кто ждал?..

Она смотрит на шприц, как на змею, но не может оторвать взгляда. На дне кружки, под обломками, виднеется ещё что-то — клочок бумаги, свёрнутый в тонкую трубочку. Она вытаскивает его, разворачивает пальцами, почерк другой — мелкий, почти детский: «Ключ-1 — в сердце той, кто первая упала. Ключ-2 — в кровь той, кто осталась сильной».

Рита застывает, бумага дрожит в её пальцах, как живая. Её дыхание сбивается, грудь под свитером резко вздымается, а в висках стучит, будто кто-то бьёт кулаками изнутри.

"Ключ-1 — в сердце той, кто первая упала… Я упала… Значит, я — первая… А ключ-1 — в моём сердце?.. Но как? Я жива… Я дышу… Или… или Зита — "та, кто осталась сильной"? Она не упала. Она прыгала. Она бежала. Она… сильная."

— Зита… — зовёт она тихо, почти шёпотом, но голос ломается. — Ты… не трогай штырь. Пожалуйста. Не надо…

Она смотрит на сестру, на её мускулистые руки, на разлохмаченные волосы, торчащие из-под шапки, на кроссовки, впившиеся в пол.

Если второй ключ — в шприце… и его надо ввести Зите… а я — та, у кого в сердце уже лежит первый… Значит, я и есть ключ? В меня… уже вкололи? В той темноте, когда я упала?

Она хватается за грудь, будто ощупывает себя изнутри. Нет боли. Нет следов. Только шишак на голове и дрожь в ногах.

Она встаёт, медленно, как сонная, идёт к кровати, срывает подушку, рвёт чехол. — Надо… проверить… Она шарит пальцами по вате — и находит. Маленький, холодный, впаян в наполнитель: кусочек пластика с выгравированным "К-1". Метка. Чип. Ключ.

— Я… — выдыхает она, и глаза наполняются слезами. — Я — первый ключ. А Зита… сжимает шприц. — Ты — второй.

Рита встаёт, ноги дрожат, как будто пол под ней дышит. Шприц она сжимает в ладони так, что края впиваются в кожу, оставляя красные следы. Каждый шаг к сестре отдаётся в висках глухим эхом — скрип кроссовок по дереву, шум дыхания, биение сердца, будто оно бьёт не только в груди, а по всей комнате. Зита стоит спиной, наклонившись над шкафом, вытаскивает из глубины газеты, рвёт их, бросает на пол. На её шее — вздувшиеся жилки, скулы сжаты. Она зла. Она не боится. Она не думает, как Рита.

— Зита… — голос Риты ломается, но она не останавливается. Подходит ближе. Видит, как вздымается спина сестры под старым свитером, как дрожат пальцы на железном штыре, как в глазах отражается тусклый свет — живой, яркий, полный гнева.

Рита замирает в шаге. Я не могу ей всё сказать. Она попытается вырвать шприц. Она скажет — "всё это бред". Она попытается выбить дверь, сломать стены. Она — сила. А я — разум. И я должна… сделать это.

Она медленно поднимает руку, в которой — шприц. Палец на поршне. Дрожит. Всё внутри рвётся назад — кричать, бросить, упасть, обнять сестру, сказать: «Я не могу». Но она вспоминает бумагу. "Ключ-2 — в кровь той, кто осталась сильной". И понимает: это не пытка. Это… запуск. Кто-то знал. Кто-то ждал. Кто-то создал их. Или перевёл.

— Прости… — шепчет она, и в следующий миг резко хватает Зиту за руку, поворачивает, и с яростью, о которой не думала, что способна, вонзает иглу в бедро, в мышцу, впрыскивая зеленоватую жидкость до конца.

Рита с криком отшвыряет шприц, как будто он обжёг её. Её пальцы дымятся от внутреннего огня, руки трясутся, глаза — на мокрых, дрожащих ресницах — с ужасом смотрят на сестру. Зита застывает, как будто в неё вонзили молнию. Она не падает. Не кричит. Только медленно поворачивается, шея так хрустит, будто ржавые шестерёнки у ней внутри. Её глаза — сначала дико, нечеловечески — сужаются, зрачки резко сжимаются, а потом…

…начинают светиться. Не метафорически. Реально. Голубовато-серебряное сияние, как от старого экрана, пульсирует под веками, освещая её лицо изнутри. Она не дышит. Или дышит — но по-другому. Глубже. Медленнее. Механичнее.

Рита отступает, ноги цепляются за краешек коврика, и она падает на спину, но не отводит взгляда. Она — не Зита. Зита, но… не она, не та. Не совсем.

— А… — вырывается из груди Зиты звук, не похожий на голос. Напоминает скрип железа, наложенный на детский смех. — А-а-к… тив… ви… ро… ван. — Её голова поворачивается к Рите, шея скрежещет. — К-к…люч 1. Рита. К-к…люч 2. Активирован. — Она поднимает руку, медленно, как будто проверяя, слушается ли тело. — Путь… от-кр-р-ы-т.

Рита не шевелится. Не дышит. Только смотрит, как дверь за спиной сестры — та, что была заперта, глухая, железная — внезапно с глухим щелчком втягивается в стену, как будто её просто… не существовало. А за ней — не коридор, не улица.
— Квартира… — шепчет Рита. — Наша квартира.

Там — бабушка. Мама. Папа. Они стоят на кухне. Подогревается суп. Как будто ничего не случилось. Как будто их дочери не пропадали.

Рита поднимается. Её рука тянется к Зите. Или к той, что осталась.

Рита медленно поднимается на дрожащие ноги, ладони липнут к джинсам, оставляя мокрые следы пота. Её пальцы тянутся к сестре — не к руке, а к запястью, будто боится, что прикосновение к коже вызовет искру, разряд, исчезновение. Зита стоит неподвижно, её глаза всё ещё пульсируют изнутри, как будто чужая воля пронзает её тело. Но когда Рита касается её, проходит не шок, а… вибрация. Тонкая, ритмичная. Будто сердце бьётся в унисон с чайником на столе, с лампочкой под потолком, с дверью, только что исчезнувшей.

— Пойдём… — шепчет Рита, сжимая пальцы. — Пойдём домой.

Зита не отвечает. Но её пальцы медленно, с тяжёлым, почти неестественным движением, сжимают ладонь сестры в ответ. Не как живой. Как запрограммированный. Её голова поворачивается к проходу, к квартире, где бабушка ставит чашку на стол, где папа смеётся над шуткой, которой не могло быть, если их дочери пропали. Они не видят, что мы изменились. Они не знают, что я — ключ. Что она — машина. Что нас вставили сюда, как батарейки.

Они делают шаг. Потом ещё. Их тени, сплетённые в одну, тянутся по полу, пока не пересекают порог. И в этот миг — дверной косяк светится. Тонкая зелёная линия. Будто сканер. И где-то, в глубинах квартиры, раздаётся тихий, почти детский голос:
— Добро пожаловать… домой.

Рита не оглядывается. Но знает: если обернётся — увидит, что комната исчезла. Как будто её и не было. Как будто всё, что было… — только начало.

Рита входит в квартиру, ведя Зиту за руку, и каждый шаг отзывается в костях странной вибрацией, будто пол пронизан током. Воздух пахнет картофельным супом, старым деревом и… озоном. Бабушка поворачивается, улыбается, но её глаза — на миг — мигают. Не моргают. Мигают. Как экран.

— Девочки! — говорит она тёплым, родным голосом. — Как раз вовремя. Суп на плите.

Она не спрашивает, где мы были. Не видит, что Зита не дышит. Не видит, что я в кроссовках, покрытых пылью из чужой комнаты. Она… знает. Или не хочет знать.

Рита оглядывается. На стене — календарь. Число — то же. День — тот же. Как будто ничего не было. Как будто они вставили нас назад. В тот же миг, в тот же двор, в ту же секунду перед исчезновением… Но Рита всё помнит. И помнит Зиту — с иглой в бедре, с огнём в глазах.

Она ведёт сестру к дивану. Зита садится неестественно плавно, спина прямая, руки на коленях, как кукла. Глаза — пустые. Пульсируют.

— Мам… — Рита пытается говорить, но голос срывается. — Мы… были… в комнате.
Мама поворачивается от плиты, вытирает руки полотенцем. Улыбается.

— Какой ещё комнате, моя умница? Вы же были во дворе. Я смотрела в окно. Ты читала, Зита прыгала. А потом — пошли домой.

Рита смотрит на отражение в окне. Видит — за её спиной, в зеркальной тьме стекла, секунду назад они с Зитой шли сюда, в эту квартиру… но Зита шла вперёди. И у неё в руке — не телефон, а железный штырь.

Они прошли цикл. И в нём — не просто память. В нём — возвращение. Замена. Подмена.

Она медленно опускает взгляд на руки. На левом запястье — тонкий шрам, как от браслета. Раньше его не было. И под свитером, над сердцем… пульсирует что-то маленькое. Не больно.
— Мы не вышли, — шепчет она. — Нас… поставили на место.